Песнь о тлеющей

Искра.

Случайно сказанное слово, фраза, раздирающая до глубины души.

Вспышка.

Рана в сердце от осколка пули заныла. Когда-то давно это сердце пытались смертельно ранить, задеть, как можно больнее. Его пытались убить.

Спичка падает на пол.

Исход не был фатальным, но теперь это израненное сердце, окровавленное и потемневшее от переполнявших когда-то его чувств, перестало испытывать что-либо новое, свежее, острое. Оно теперь наполнено лишь тем, что чувствовало когда-то давно. И как бы то не звучало комично, но ведь сердце все-таки остановилось...

Красноватый язык пламени встрепенулся и взмыл вверх. Черный дым, пожирающий все живое, или же только когда-то бывшее живым, заполонил комнаты "странного" дома. Два этажа и чердак - ровно столько места было отведено на воспоминания в этом доме.

Везде там были шкафы до самого потолка и лестницы, приставленные к ним. Фотографии на стенах прикрыты белой тканью, словно их хозяйка о них забыла, или может быть просто пыталась укрыть от этого мира. 450 квадратных метров душевной пустоты. Но в таинственной особе, обитавшей здесь, самой той пустоты было намного больше. То была девушка по фамилии Мортем. Корни ее уходили далеко в прошлое, но, относительно места проживания, семейство всегда было здесь. И если выразиться точнее: "их корни уходили под дом" Все ценности старого поместья ушли вместе с его бывшими хозяевами под землю.

Всплеск и громкий звон: разбились окна.

Осколки разлетелись повсюду, как и осколки сердца последней из Мортем. Поцарапанный дубовый паркет, обугленные рамы и вспыхнувший от искры тюль: вот то, что теперь окружало ее. Теперь это ее наследство, а также сотни шкатулок, фотоальбомов и пластинок. Целыми днями она готова были переставлять эти сундуки и коробки с места на место. И каждый раз, когда ей становилось дурно от чувств, от жизни, она повторяла этот обряд, нелепый и судьбоносный. И ее мертвое сердце вновь начинало отстукивать ритм жизни, а кровь, сравнимая, разве что, с талой водой, медленно остужала тело.

Треск. Загорелся шкаф.

Возле шкафа лестница на второй этаж, где была спальня местного "призрака", так называли Мортем дети в городе. Помню, как на прикроватной тумбочке в ее комнате стоял старый подсвечник, времен, казалось, средневековья, со свечей, которую Мортем зажигала каждый вечер. Она тихо сидела и смотрела на гаснущий огонек, и словно сама точно так же - тихо и смиренно - тлела. Оранжеватый лучик, словно крохотный светлячок, манил мой взор каждую ночь, и я точно так же, как и она, сидел и смотрел на него из окна своего дома. Ее глаза были точно такими же, как и огонек этой свечи, и сквозь них я видел ее разорванное в клочья сердце. И каждый раз, смотря в эти стеклянные окна души, мне было жаль ее.

Жар. Огонь заполонил все.

Я знаю, секунду назад она еще сидела на диване в гостиной и перечитывала "Бурю", кажется, в 14 раз. И ей бы не хотелось променять эту книгу на любую другую, только потому что она боялась неизведанности. Даже неизвестность сюжетов новых книг пугала ее. Но то, что сейчас действительно заставляет ее дрожать от ужаса, так это огонь, раскинувшийся алым ковром по полу. Бедная Мортем вынуждена покинуть дом, но только она коснулась ручки входной двери, ее рука дрогнула: воспоминания! Те коробки, шкатулки, фотографии и старые платья. "Кто я без них?!" - воскликнула в ужасе она. Уклоняясь от острых языков пламени, пытавшихся обжечь ее босые ноги, она кинулась к шкафам. Они словно с осуждением взглянули на нее. Эти старые хранители многовековой библиотеки уже стали собственностью нового красного короля, безудержного и свирепого. Ей их не спасти, ей уже не спасти книги и фотографии на стенах. Беглый взгляд ее скользнул по комнате и наткнулся на лестницу на второй этаж. У нее еще есть, еще есть возможность спасти свою старую змеиную чешую, которую она так гордо называла своей памятью. Но тут снова раздался треск. Шкаф, как огромная черная скала, разломился и рухнул. Она отскочила от него в испуге, но не удержалась на ногах. На мгновенье показалось, что и сама Мортем попала в лапы огня.

Но девушка подскочила и словно оказалась в огненной клетке. Она была бессильна. Безжалостные искры так и норовили попасть в глаза и сбить с толку. Моя бедная подруга впервые за долгое время проронила слезу. "Мне не спасти, мне не спасти мою прежнюю жизнь, мне не уберечь свои фотографии и пластинки!" - закричала она сумасшедшим голосом, что даже я услышал это, находясь на другой стороне улицы. Но тут дверь дома со страшным грохотом распахнулась, рухнули прежние оковы старого поместья, что раньше сдерживали Мортем, и она босиком выбежала во двор. Мне показалось, что старый дом словно испустил дух и, умирая, отпустил пленницу своих высоченных шкафов и комнат. Кандалы, что стягивали ее ноги и руки, рассыпались и превратились в пепел прошедших дней. Она уже не та Мортем, что боялась потерять свои вещи из старых сундуков. Она больше не живет на снимках пленочных фотоаппаратов, не дышит пылью старых платьев. Моя старая подруга вернулась в этот мир, и теперь она наконец-то это понимает.

Ее лицо было измазано сажей, но она словно сияла изнутри. Темные кудри, выпавшие из привычного пучка, легко касались ее белых плеч. Сейчас они, неприкрытые шалью, казались бледнее нависающих снежных туч. На ее бледной коже рыжими бликами отражалось пламя. И в ее глазах играл огонь, что когда-то давно погас. Она ожила, и сердце снова налилось кровью, горячей и бурлящей. Щеки наливались румянцем от первых ноябрьских холодов, и она стояла и смотрела на меня. Больше в ее глазах не читался этот прежний мнимый страх перед жизнью. Я всегда был безумно влюблен в нее. Мне хотелось сделать ее счастливой, но что-то всегда мешало. А теперь все наконец получилось.

Я надеюсь, что однажды мне хватит сил объяснить ей свой сумасшедший поступок. Остается лишь надеяться на то, что она сможет меня понять.